Основатель Радищевского музея - А.П. Боголюбов и его биография История Радищевского музея Хронология Боголюбовских чтений Программа и участники VIII Боголюбовских чтений Информационный бюллетень музея


Материалы IV Боголюбовских чтений


А. Абрамов

Воронеж

Наш поиск поддерживали


Казалось, всё складывалось так, чтобы забыть учёбу в художественном техникуме, буквально всё: болезнь, настигшая меня сразу по окончании дипломной работы (мне стало плохо в одной из мастерских, и товарищи на трамвае, что вёз, кажется, песок и глину, увезли меня в загородную больницу, где я очень долго лежал - по поводу гнойного аппендицита); затем в тот же год другая болезнь, из-за которой я должен был проститься с живописью (она подбиралась ко мне долго - от красок моя кожа стала всё более и более покрываться красными пятнами, род аллергии, в 1935 г. стало ясно - лечение не помогает); учёба на литературном факультете Пединститута и встреча с Александром Павловичем Скафтымовым: думаю, она повернула меня к литературе; труднейшее поступление в аспирантуру Московского института философии, литературы и истории (МИФЛИ). по существу, новая жизнь аспиранта-ифлийца. прерванная призывом в армию; служба в 5-м полку связи в Брянске и, конечно, война, с её напряжённостью и такими событиями, которые, кажется, нельзя вынести, но человек всё-таки выносил... И это далеко не всё, что могло отодвинуть в темноту, а то и совсем изъять из памяти далёкие годы учёбы в техникуме. Но этого не случилось. И "виной" тому сам техникум, его дух, его педагоги.
О них в первую очередь и расскажу. Наряду со специальными предметами (рисунок, печатная графика, живопись) в техникуме были и общеобразовательные. Сразу хочется сказать: то, что вспомню я вовсе не эталон. Вспоминаемое мною связано с моими пристрастиями, моими особенностями. Другие вспомнят другое и о другом, и это будет вполне правомерно. И всё-таки... Не я один, большинство, а. может, и все студенты (или учащиеся - не помню, как нас называли) с огромным интересом и даже с любовью относились к Варваре Терентьевне Мельситовой. Уроки по литературе и русскому языку, которые она вела, превращались в знакомство не только с писателями, с их произведениями, но и с миром культуры, отчасти и истории России. Факты, те или иные сведения в её подаче никогда не были просто фактами. Они означали большее - явление из жизни страны. Мне помнится её замечательный рассказ о Чехове (не была ли она студенткой на похоронах его?), но так проникновенно проходило у неё чуть ли не каждое занятие.
Может быть, тогда мы, в частности, я, не отдавали себе отчёта, что Варвара Терентьевна - личность очень своеобразная, но это было именно так - по тому, как притягивала она нас к себе, как мы дорожили её занятиями. Интересно: не я один (после войны совершенно случайно в Москве мы встретились с Филиппом Сачко, который, кажется, работал в студии Грекова, встретились и, конечно, вспомнили техникум, его педагогов), но и другие запомнили её в тёмной или почти тёмной одежде. Филипп и я сошлись на том. что в светлом мы её не видели. Её карие глаза бывали и весёлыми, она улыбалась, но главным в её натуре, думаю, была серьёзность, глубина.
Забыл, какими чертами отличался преподаватель по математике - Шамсон, но и его учебный курс, и его влияние на нас запомнились. Естественно, что на первом месте для нас были специальные предметы и педагоги-художники. И, как мне думается, они соответствовали своим специальностям. Академическая строгость, никаких изобразительных вольностей - так вёл рисунок Фёдор Васильевич Белоусов. И он сам, его отношение к будущим художникам были выражением тех же требований. Разумеется, в среде молодежи у него были свои горячие соратники. Борис Васильевич Миловидов вел графику, он широко понимал свои задачи. Он знал цену академической строгости и вместе с тем не отвергал, - понятно, при необходимых данных - работы совсем иные, условно говоря, авангардистские. Например, разные отношения вызвала моя серия иллюстраций к пьесе М. Горького "На дне", выполненная плоскими палочками (материал - тушь). Борис Васильевич поддержал эту ученическую работу, сказал, что своей "шероховатостью, некоторой лоскутностью" она передаёт "дно", иллюстрации так задуманы и выполнены, что строгость, законченность формы были бы здесь менее убедительными. Уверен, он перехвалил работу, но, думаю, сделал это с педагогической целью.
Противоположностью по своим установкам Ф.В. Белоусову был Валентин Михайлович Юстицкий. И вовсе не словесно, не выражением своего кредо, а фактически. Мы, молодёжь, бывали на выставках, где видели работы и наших учителей. И понимали: Фёдор Васильевич - традиционалист, Миловидов - самый разный, В.М. Юстицкий тоже разный, но в основном он представлял некоторую разновидность русского авангарда. Такой его облик полностью сказывался и в том. как и чему он учил, как оценивал работы учеников.
Педагоги у нас были разные, и это прекрасно. Всегда видишь удручающую картину, когда в учебном заведении, тем более в творческом, педагоги дуют в одну дуду. Наши педагоги в конечном счёте поддерживали поиск. И это определяло не только то, что мы делали в мастерских. Мы любили разных поэтов. Тогда ещё не было оценки, которую потом Сталин даст Маяковскому. Но Маяковский был уже дорогим для многих из нас. А вот Вячеслав Палимпсестов, один из нашей группы, по-другому оценивал Маяковского. Не раз возникали жаркие споры, они заставляли нас идти в библиотеку, серьёзнее вникать в существо спора. Кого-то удивит, если я скажу, что мы знали и Есенина (в газетах господствует взгляд, что тогда он был намертво закрыт). Не помню, известно ли нам было это, но Есенина знали даже школьники в станице Качалинской, откуда меня привезли в Саратов, а в общежитии художественного техникума у нас стихийно возникали даже как бы литературные вечера, и Есенин на них звучал вместе с Пушкиным, Лермонтовым, Маяковским. Таков был дух школы. И вместе с тем, идя в аптеку по Немецкой улице (потом её назвали улица Кирова), можно было встретить идущих по ней. прямо по середине, трёх обнажённых-женщина, мужчина, женщина - с особого типа плакатом на каждом: "Долой стыд и позор!" Так некоторые понимали революцию в самой интимной сфере человеческой жизни.
Мы писали обнажённую модель, писали много, порой в перерыв вместе с натурщицей, набросившей на себя что-нибудь, грелись у "буржуйки". Ни мы. ни натурщица не стыдились обнажённого тела, но такой революции, как у тех трёх, мы не принимали. И, понятно, мы не называли любовь сексом, а любивших друг друга партнёрами, как сегодня звучит на каждом шагу, включая и телевизионные экраны. В этом тоже был дух школы.
Я вспомнил "как бы литературные вечера". Но у нас была тяга к театру. Хорошо помню постановку пьес на втором этаже техникума, увлечённость, с которой к этому занятию относились не только мы, но н педагоги.
Дух школы выражался и в таких эпизодических, но очень интересных явлениях. Скажем, к педагогу приезжали известные в искусстве люди. И он на встречу с ними приглашал и нас. Особенно запомнился приезд к Юстицкому писателей Артёма Весёлого и Георгия Никифорова. Мы - здесь же, у своего учителя. Мы не только видим больших художников, мы слышим их суждения об искусстве, о современных и очень непростых делах в нём, они посещают наши мастерские, видят наши работы, разумеется, очень тактично, но говорят о них. а в случае с Артёмом Весёлым мы ещё имеем возможность побывать на его литературном вечере, где сам автор, человек яркий, колоритный (он даже одет был как-то по-волжскн, по-рыбацки) изумительно читал фрагменты из своей книги "Гуляй, Волга!" Впечатлений - за жизнь не переварить. О них я рассказывал потом уже товарищам по МИФЛИ. и они слушали с огромным интересом.
Некоторые из нас бывали и у В.Т. Мельситовой. и у Б.В. Миловидова. Обычай таких приглашений, думаю, стоит очень многого. Не помню, у кого именно, но однажды кто-то из взрослых на одной из таких встреч не хвалебно отозвался об АХРР. И сразу вослед за такой оценкой несколько ребят, в том числе и я. произнесли:
Птенцы - у них молоко на губах. -
а с детства к смирению падки.
Большущее имя взяли АХРР,
а чешут ответственным пятки.
Небось не напишут мой портрет, -
не трут понапрасну кисти.
Ведь то же лицо как будто, -
ан нет, рисуют кто поцекистей.
Строки Маяковского из стихотворения "Верлен и Сезанн" попали, как говорится, в самое яблочко. Но дело здесь не только в попадании в то, как думали присутствующие. Французские художники (Сезанн, Гоген, Ван Гог, Ренуар) вообще были широко упоминаемы в нашей среде (шло это, конечно, в первую очередь от В.М. Юстицкого). Хорошо это или плохо, не сужу.
Данная оговорка - плод давних упреков в мой адрес, что я лучше знаю французскую живопись, чем русскую. Но ради истины необходимо сказать, что Валентин Михайлович блистательно рассказывал и о Сурикове. Не только о его живописи, но и о нём самом, о человеческих и бытовых чертах великого художника. Я и сейчас помню его как бы краткую зарисовку о том. как Василий Суриков покупал шляпу. Выбрав ту. которая ему понравилась, он затем бросал её на пол. немного её притаптывал. А потом просил приказчика принести ему щетку. Тот, изумлённый, конечно, подавал. Валентин Михайлович упоминал и о реакции на такое действо оказавшихся в магазине. Василий Иванович спокойно, совершенно не придавая значения тому, как это всё воспринималось, вполне деловито чистил шляпу, придавая ей желанный для него вид, примерял, расплачивался, благодарил за услуги и уходил. Не знаю, чистая ли это правда или вымысел, но цели своей рассказ достигал: не в лоске дело, выглаженность, вылизанность - не главное. Едва ли надо подчёркивать, что эта сцена-метафора вовсе не бросала тени на Сурикова, вовсе не делала его в наших глазах рубахой-парнем или осквернителем всего "гладкого".
Постоянно вспоминались также Петр Саввич Уткин, Павел Кузнецов, Александр Савинов. Петров-Водкин... И это не рождалось из ничего. Училище жило так, что было что вспоминать.
Воспоминания раздвигали рамки сегодняшнего, тех дней, в которых мы жили. Не осознавая того, мы оказывались как бы в потоке истории. Сейчас я не всегда могу сказать, кому принадлежали те или иные воспоминания, но в душу они запали. Правда, вовсе не документально; а скорее как жизненные эпизоды, яркие, нередко необычные, иногда трагические и поражавшие, понятно, не меня одного. Не представляю, как бы я узнал Борисова-Мусатова, тогда о нём почти не писали и не говорили. Но вот мы смотрим фотографии, кем-то принесённые в класс. Фотографии разные, но на всех мужчина-горбун (точнее, почти горбун) и молодая, близкая своим обликом к чеховским героиням женщина. Без особых объяснений чувствуется: здесь любовь и, видимо, очень и очень нелёгкая.
Кто-то говорит, что это жена саратовского пароходчика Кор-неева, близкого художественным кругам. Его поправляют: и вовсе не пароходчика. Корнеев -художник. "Знатоки" заспорили. Версия, что женщина - жена художника Корнеева, показалась более убедительной. То что мужчина Борисов-Мусатов, это как бы само собой разумелось. Видимо, разговоры о нём, о его судьбе, были и до этого случая. Правда, я их не запомнил. Китайцы правы, говоря: лучше раз увидеть, чем тысячу раз услышать.
С тех пор я ни разу не видел этих фотографии, но моё знакомство с живописью поразительного художника началось с них. Те первые сведения о нём, конечно, отрывочные и наверняка неточные (он, скажем, не был учеником того же училища, что и мы, нам же казалось, что был), остались в сердце на всю жизнь.
Или такая история. Может быть, в чём-то легенда. Герой её - сначала почти подросток из какого-то района Саратовщины, уже при поступлении в училище так поразивший своим талантом педагогов-художников, что один из них опубликовал в газете статью "Саратовский Микеланджело". Можно представить, как такой рассказ воспринимали мы. С рассказами о нём я встречался и потом - и перед войной, и после войны. Слышал я их в Москве в мастерской скульптора Прокопия Добрынина от Александра Сотникова. выпускника нашего же училища, окончившего затем Академию художеств в Ленинграде и ставшего архитектором, но никогда не расстававшегося с живописью. Как я тогда запомнил, "саратовского Микеланджело" звали Тимоня Тимофеев. Судьба его оказалась трагической, а может, и просто нескладной, хотя о нём, скажем так, заботились многие знаменитые люди. По инициативе начальника политуправления РККА Гамарника Тимофеева, проходившего действительную службу (Гамарник увидел его работы), откомандировали на учёбу в Академию художеств. Там с вниманием к нему относился сам ректор Академии И. Бродский. Им интересовался Алексей Толстой... Саша Сотников (мы с ним дружили) очень хвалил его картину "крещение Руси". Ни эта картина с этюдами к ней. ни цикл рисунков о войне, созданных им в одном из московских госпиталей, где его посетил Соколов-Скаля. ни многие другие его работы не дошли до зрителя. И вообще - сохранились ли они?
Уже по впечатлениям от первых слов о нём, услышанных ещё в училище, было видно: в душе художника было что-то, разрывавшее его изнутри, - думаю, некая душевная неустроенность. Не ручаюсь, но он жил и работал, кажется, в Саратове. Мне неизвестно, написано ли что-либо о нём. Хотя вся его жизнь - готовая повесть о порыве к великому, с которым он, как ему казалось (и не без основания), так и не смог совладать" (1).
В атмосферу училища, внося в неё свои краски, свой интерес, входили и, казалось бы, совсем пустяковые случаи. Как-то- не уверен, но, кажется на чердаке - среди старых, пыльных работ кто-то из ребят обнаружил несколько листов. То были неоконченные рисунки обнажённой модели, выполненные сангиной с полустёртой подписью "Виктор Климашин". Я плохо знаю творчество Климашина. но помню те его листы (их принесли в мастерскую, смотреть сбежались все) вызвали восхищение. Плоха та школа (училище, гимназия, институт), в которой никто ничего не вспоминает, которая не имеет ни своих историй, ни своих легенд: без них нет и традиции. Школа, о которой идёт речь, всё это имела. А если и продолжает иметь, это замечательно.
Саратовский художественный техникум встает передо мной не только сейчас. Я его помнил всегда. И всегда это воспоминание было неотделимо для меня, как и теперь, от Радищевского музея. И не только потому, что собрание его одно из лучших в стране, что музей поражает богатством великолепных произведений русского и мирового искусства. Но и потому, что там были братья Леонтьевы, горячо влюблённые в живопись, в кино, во всё новое, что в нём происходило.
Их бескорыстные беседы, беседы-лекции, часто прямо у той двери, что выходила в парк, беседы, никем не финансируемые, незапланированные, но поразительные по богатству и даже редкостности сведений, уверен, в сердце не только у меня. Братья Леонтьевы... Помнит ли их Саратов? Хочется думать, что помнит И не только за душевную щедрость, но и за их непосредственность, за весь их совсем не помпезный, может быть, будничный, но удивительно располагающий к искренности вид.
В музее была библиотека (видимо, она есть и сейчас). И в ней работала женщина, сердечно помогавшая нам пользоваться сокровищами библиотеки. Фамилию сё забыл, но то, как она помогала особенно пытливым из нас, забыть невозможно. Она не входила педагогом в наши учебные классы и мастерские, но годы, проведенные нами в техникуме, не будь этой женщины, были бы немножко беднее.
ДОРОГА Господи. Я грезил Амстердамом.
Рембрандта хотел увидеть там...
Прочь, мечта! Я от неё упрямо
Ухожу по прожитым годам.
Я рождён на хуторе Прудки,
Я крещён на хуторе Садки.
А потом - Качалинская.
Далее
Не Бразилия и не Италия -
Волга и Царицын-Сталинград...
Следом путь в Саратов. Я впервые
Вижу мир большой... Я очень рад,
Что в Москву дороги ветровые
Занесли меня. А из неё
Брянск меня позвал служить солдатом.
Бал окончен. Встали под ружье
Мы - ещё юнцы, ещё ребята.
И пошло: Карелия, болота...
Следом Заполярье...
Неохота

Мне рассказывать о пнях гнилых.
Лучше о посёлках огневых.
Где валялся в госпитале...
Кола.
После Мурманск. Двадцать третья школа.
Но и всё же Яр-фиорд элегией,
Пусть студёный, в душу мне запал.
Северная мшистая Норвегия,
Я тебя рыбачкою узнал.
А потом три месяца в Кеми,
Время, говорил я, не томи.
Ждут меня МИФЛИ и МГУ.
Я еще за парту сесть могу.
Я еще не позабыл Прудки.
А ещё мне хочется в Садки.
А Саратов? Разве я забуду.
Сколько я в душе понёс оттуда?
Я не знал, бывало, года сытого.
Но не раз Юстицкий и Мельситова
(Музыка их душ во мне звенит)
Будто поднимали нас в зенит.
Я не знал, что впереди Воронеж,
Что ему полжизни я отдам...
Не летите ветром, годы-кони.
Я ещё увижу Амстердам.

Послесловие

Эпиграфом к публикуемым воспоминаниям Анатолия Абрамова хочется поставить стихотворные строки их автора о собственном "прозаизме": Мы - фактовики, мы только справку Представляем про житьё-бытьё.
Нам бы человеческую давку
Закрепить, да нечто про своё
В сердце копошащееся грустно
Словом неискусным помянуть...
Грусть, копошащаяся в сердце воспоминателя, светла и поэтична. Солдат, учёный и поэт, как характеризует его воронежская газета. Анатолий Михайлович Абрамов (1917 года рождения) достаточно широко известен как литературовед и литературный критик, доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей России. В Воронежском университете он создал кафедру советской литературы (теперь литературы XX века). Автор множества статей и десяти книг. Среди наиболее известных "Лирика и эпос Великой Отечественной войны", "В соавторстве со временем", "В огне великой войны", "Голоса земли Алексея Кольцова". Он является лауреатом премии по критике Союза писателей и Союза журналистов.
Из его воспоминаний ясно, почему ему пришлось проститься с живописью, но изобразительное искусство играет свою роль в проблематике его литературоведческих исследований. Имена художников Павла Корина и Аркадия Пластова не случайно появляются в его книге "Лирика и эпос Великой Отечественной войны". Его занимает причина выраженного стилистического родства Андрея Платонова с такими живописцами, как Филонов или Петров-Водкин.
"Истории шальное колесо" прокатилось и по его судьбе. Анатолий Михайлович - фронтовик, инвалид Великой Отечественной войны после контузии. Тяжёлые болезни ограничивают возможность напряжённой работы. И хотя сделанного им хватило бы на нескольких достаточно одарённых и вполне здоровых людей, сам он судит себя с беспощадной строгостью, огорчаясь своей склонности "рассыпаться" на разные будто бы посторонние дела, уводящие от главного. В одном из писем он говорит это очень откровенно:
Я многого не совершил.
Жил беспокойно, суматошно.
Я знаю: тратил много сил,
На что и тратить-то безбожно.
Я говорил себе не раз:
"Не рассыпайся, в точку целься".
Но часто был бесплодным час,
И день порой пустым донельзя.
Хочется верить, что воспоминания о своей учёбе в Саратовском художественно-промышленном техникуме в начале 30-х годов, спровоцированные нами, он не считает занятием совсем уж бесплодным и пустым. Очень уж ощутима в них благодарность саратовским своим учителям, Радищевскому музею и тогдашним его работникам, верность самому духу нашей художественной школы.
Е. Водонос

1 Здесь следует внести некоторые пояснения. Автор воспоминаний сам не настаивает недостоверности своих сведений о Тимофееве. Судьба его и прозрачнее и горше: Евгений Федорович (а зовут его именно так) воевал, отличился под Ельней {орден Красной звезды), был тяжело контужен. После госпиталя работал в Саратовских Агитокнах, создал памятник И.С. Кутякову, бюст Мичурина и ряд других произведений, с местным художественным официозом поладить никогда не умел, и жизнь его всегда была нелегкой. По его словам, давняя статья о нем в районной газете называлась в Микеланджело из Барановки".


Основатель Радищевского музея - А.П. Боголюбов и его биография История Радищевского музея Хронология Боголюбовских чтений Программа и участники VIII Боголюбовских чтений Информационный бюллетень музея

© Саратовский государственный художественный музей имени А.Н. Радищева